Образовательный омбудсмен Сергей Горбачев об актуальных вопросах образования в Украине

26.06.2020 – Для образовательного омбудсмена Сергея Горбачева и его службы сейчас – очень жаркое время. В обоих смыслах этого слова. Ведь, кроме более-менее традиционных для украинского образования вызовов, именно сейчас нужно реагировать на несколько серьезных угроз.

Во-первых, это скандальная ситуация вокруг ВНО; во-вторых – пандемия коронавируса. И все это – одновременно с кадровой интригой относительно следующего главы Министерства образования и науки. Ведь кандидатура Сергея Шкарпета, которую сейчас лоббируют на Банковой, категорически не устраивает широкие слои как педагогов, так и патриотически настроенных украинцев в целом.

Про все эти крайне актуальные вопросы, а также про те общественно важные функции, которые выполняет украинский образовательный омбудсмен, мы и поговорили с господином Горбачевым.

— Начнем с событий вокруг ВНО. Мне как журналисту за 2 дня трижды звонили из родной Сумщины. Дважды спросили о том, что этим летом ВНО не будет? И один раз спросили, а правда ли, что ВНО отменят вообще?

Кроме этого пишут о целом лобби среди ректоров вузов, которое пытается отменить ВНО как таковой. 

Какая ситуация существует на этот момент? Поскольку именно вы опубликовали этот резонансный пост про попытки отменить ВНО – вам и держать в курсе общество. 

— Если с начала, то с начала, не я первый заявил о рисках для отмены ВНО. В течение немалых лет с самого момента внедрения ВНО я знаю о постоянных попытках как-то его отменить — ибо оно очень неудобно тем, кто хотел бы иметь от вступительной кампании свой профит.

Поэтому здесь надо понимать, что ВНО как одна из успешных реформ — по определению задела чьи-то интересы. Изрядно задела. И попытки отменить были всегда. Но сейчас, в условиях карантина и постоянной неопределенности, у некоторых возникла идея, скажем так, попытаться качнуть ситуацию как раз в этот момент.

— А откуда у вас такая информация?

— Мне об этом в предыдущую пятницу вечером одновременно сообщили три независимых источника. Причем формулировки были практически идентичны: документы о возможной отмене ВНО на выходе; и они очень опасны для того, чтобы вообще оставить ВНО. Потому что там рассматривался такой сценарий, что ВНО отменят, а все вступительные экзамены будут отданы на усмотрение высших учебных заведений.

— Как трактовали эти источники данную информацию? Просто как опасения властей относительно ухудшения эпидемиологической ситуации в стране? Рассматривали это как возвращение к упомянутой вами системе поступления в вузы как к средству получения профита?

— Кто же о профите вслух скажет? Конечно, это обосновывалось исключительно как забота о здоровье детей…

— Но ведь и риск обострения пандемии – тоже существует.

— Да, это не вызывает сомнений. Проблема в том, что, по действующим нормативам в одном помещении для ВНО должно находиться 15 участников и 2 инструктора. То есть 17 человек. Место проведения ВНО – это на 95% школьные кабинеты. Стандартный школьный кабинет – это где-то метров 60 квадратных. Может 80. В зависимости от того, какой проект школы. Но отнюдь не больше.

— Чувствуется, что сейчас в вас говорит не просто омбудсмен, а бывший директор школы.

— В недалеком прошлом. Так что я хорошо знаю, о чем говорю. А поскольку в кабинетах практически всегда есть какой-то шкаф, учительский стол, какая-то мебель, то на самом деле площадь — еще меньше. И в этих условиях обеспечить санитарную дистанцию – 1,5 метра – нереально. Она будет меньше. Если мы уже так заботимся о здоровье детей.

— Что же тогда делать?

— Здесь надо принимать во внимание, что ВНО выполняет две функции. Во-первых — подвести итог работы школы – это государственная итоговая аттестация, ГИА. И, во-вторых — составить бальный компонент, набрать баллы для поступления в заведения высшего образования, что достигается с помощью внешнего независимого оценивания (ВНО).

И если для поступления в заведения высшего образования, эти баллы — являются критически значимым моментом, который влияет на судьбу ребенка, то ГИА — сейчас практически ни на что не влияет или влияет очень слабо. Она может лишь немножко повлиять на средний балл аттестата, который в свою очередь может повлиять при зачислении в высшее учебное заведение. Но не сильно.

Основное – это все же ВНО. Так вот, если мы освободим от ГИА тех, кто окончит школу в этом году, и на ВНО пойдут только те, кто планирует поступать в университеты, — в таком случае мы сможем достаточно ощутимо уменьшить количество участников, обеспечить санитарную дистанцию и, тем самым, уменьшить риски.

— О каком примерно количестве людей идет речь? 

— Точная цифра будет понятна тогда, когда мы соберем заявки, мы этого еще не делали. 30-35% тех, кто не станет сдавать ВНО, — это опыт прошлых лет. Мы видим, сколько у нас выпускников школ, колледжей, ПТУ. И видим, сколько зачислено в учреждения высшего образования. Это примерно такая пропорция.

К сожалению, долго не удавалось убедить МОН. В конце концов — убедили. Но ГИА и ВНО — это разные вещи. Поэтому под этим соусом пытались отменить.

— Ваше заявление о возможной отмене ВНО вышло громким… 

— Это точно. Одну лишь страницу образовательного омбудсмена с этим сообщением прочитали более миллиона человек. И все медиа об этом говорили. Потому что очень болезненная тема. ВНО стало практически единственной завершенной образовательной реформой, которая реально работает — и уже наглядно показала обществу свою пользу. В сети сейчас просто бесчисленное количество личных историй о том, как человек через ВНО получил возможность поступить в престижное учреждение образование, в университет.

Причем, что интересно, любая история о том, что ВНО помогло, — всегда конкретная, вот фамилии, вот я, вот мой ребенок, мой знакомый. Это конкретные истории. А некоторые возгласы о том, что «ВНО можно купить», звучат так: мне знакомая моего брата жены сказала, что когда-то ее дальние родственники занесли деньги за ВНО… Это абсолютно нерелевантные вещи.

Так вот, после этой огласки появилось несколько громких заявлений с самого высокого уровня. Министерство образования сделало вполне конкретное заявление о важности ВНО. О том же заявили и спикер Рады Дмитрий Разумков, и председатель профильного парламентского комитета Сергей Бабак, и вице-спикер Рады Елена Кондратюк.

Эта тема заставила высказаться политиков высокого ранга о том, что ВНО – неприкасаемое. Другое дело, что ВНО возможно – и обязательно будет! — совершенствоваться. Поскольку ВНО в нынешнем виде существует уже почти 15 лет, понятно, что кое-что в его содержании и методах не отвечает требованиям современности.

Но при любых условиях формата должны храниться два ключевых компонента. Тестирование должно быть, во-первых, внешним, и, во-вторых — независимым. Потому что иначе мы не сможем избежать конфликта интересов тех, кто проводит оценивание.

— Некоторые ректоры на вас обиделись…

— Да. Например, выступил ректор Запорожского университета Николай Фролов, который еще недавно был депутатом Рады.

Я его хорошо знаю – потому, что мы не просто земляки, а именно благодаря активной его поддержке, Запорожье в начале 90-х годов стало чуть ли, не лидером по созданию новых учебных заведений, которые решительно отходили от «советской парадигмы». Одним из них был лицей «Логос», который мы с коллегами создали в 1990 году. Так вот, Фролов возмутился: «Что это за фейки распространяют, что якобы ректорам это выгодно? Нет, нам это не выгодно. Мы – за ВНО».

Я господину ректору ответил, что прекрасно, и что я благодарю его за поддержку! Так что эта ситуация сейчас разрешились. Непосредственной угрозы отмены ВНО на данный момент нет.

Вообще, поддержка ВНО со стороны ректоров очень важна. Я здесь должен обязательно вспомнить замечательное сообщение ректора Киевского университета им. Гринченко Виктора Огневьюка, где он не только поддерживает ВНО, но и размышляет над тем, как его усовершенствовать.

— У нас сейчас многие воспринимают правление президента Зеленского как возможность отката к положению вещей времени позднего Януковича. В разных сферах – от внешней политики до медицины и языкового законодательства. Чувствуете ли вы такой обратный путь в образовании? Я хорошо понимаю, что из-за вашей должности вы не можете называть имен – ведь со всеми этими людьми вам еще работать. Тогда будем работать по старым стандартам Би-Би-Си.

Будем обсуждать явления, а имена порой буду называть я. Поэтому еще раз, есть ли ощутимые попытки такого реванша?

— В образовании на данный момент такого отката не наблюдается. Хотя это не означает, что он не возможен в будущем… Во времена, когда министром была Анна Новосад, и теперь, когда выполняет обязанности Любомира Мандзий, — я не наблюдаю большого отката. В принципе, реформа новой украинской школы продолжается. Многое делается.

Хотя сейчас я недоволен тем, что в системе образования уменьшили финансирование. Да, я понимаю, что ситуация в стране сложная. Но не очень понимаю, почему с одних снимают, а другим добавляют.

— Значит, за образование вы сейчас спокойны?

— Не то, что я спокоен, за образование никогда нельзя быть спокойным. Но больших оснований для беспокойства относительно стратегического развития у меня на этот момент нет. Есть еще одна вещь, которая меня лично поддерживает в позитивном настроении. Комитет по образованию у нас в Раде — вообще вполне конструктивный.

Там немало действительно профессиональных людей, которые могут создавать повестку дня образовательной реформы и ее придерживаться. Эти люди понимают, что такое образование, как оно все работает и что нужно менять. Что отнюдь не исключает горячих дискуссий по определенным вопросам.

— Считаете, что если есть такой предохранитель, как комитет Верховной Рады, то на исполнительском уровне существенные попытки отката будут заблокированы?

— Никаких возможностей мы не можем исключать. Но имеем конкретный опыт, который дает определенные основания для умеренного оптимизма. Я имею в виду насыщенную и очень сложную работу над новым законом «О среднем образовании». Это была огромная работа. Когда его готовили, то осенью я в Раду ездил на заседание подготовительной группы практически каждый день, как на работу.

Собственно, это и есть одна из составляющих моей работы — работать над предложениями совершенствования образовательного законодательства. Поэтому законопроект большой по объему и очень важный.

Удалось отстоять много важных тезисов, концептов. Единственное, что меня очень не устраивает, — это то, что мы в угоду популистам пошли на то, чтобы установить контрактную систему только для пенсионеров. Это как бы дискриминация по возрасту, чистейший эйджизм. На самом деле, по моему глубокому убеждению, все в образовании должны работать по контракту.

Потому что главный человек в образовании, который определяет, каким должно быть образование – это ученик, студент, курсант. Это тот, кто получает образование. А чтобы образование было качественным, мы должны очень много внимания уделять уровню преподавательского состава.

— Кое-кто с вами не согласится…

— Я знаю, что это вызовет недовольство, что мол, образовательный омбудсмен – а, якобы, против прав учителей! Но я как раз за права учителей. Поэтому разумно, грамотно прописанный контракт, над которым надо работать, больше защищает, чем устаревшие статьи Кодекса законов о труде.

И я понимаю, что возраст человека – не критерий его профессионализма или способности эффективно работать. Опираться на возраст человека как аргумент — это сплошной эйджизм, без кавычек. Ибо я могу привести диаметрально противоположные примеры. Я видел случаи, когда человеку 70 лет — и он работает так, что на него чуть не молятся — и будут заключать с ним контракт, пока у него будет желание работать.

А есть случаи, когда пенсионер работает так, что мне его жаль. Человек входит в класс, я вижу, что его штормит, ему очень плохо. Он не любит свою работу. Но детей, которые вынуждены быть объектами неуравновешенности, упреков, устаревших подходов, мне жаль гораздо больше. Это 100%.

С другой стороны, я вижу и в отношении молодых людей, целесообразность работы которых в школе — под вопросом. Смотришь и думаешь, что полезного дает детям этот молодой учитель? Или, может, человеку стоит поработать над собой? Или вообще подумать о другой работе?

Поэтому я, глубоко убежден, что контрактная система — причем с очень четкими критериями измерения результативности, чтобы уменьшить риски произвола — должна быть введена обязательно. Кстати, два года назад мы (небольшая группа единомышленников при поддержке канадцев) сделали большой проект.

Вместе с коллегами из Государственной службы качества образования разработали положение об институциональном аудите учреждений общего и среднего образования. Это — нормативный документ, определяющий порядок проведения внешнего оценивания качества образования. А затем, используя структуру и методологические принципы институционального аудита, вчетвером разработали азбуку для директора. Это — рекомендации для построения внутренней системы обеспечения качества образования.

Азбука для директора

Там четко прописаны критерии оценивания успешности работы школы. И главным инструментом, чтобы определить, успешно ли работает школа, — является анонимный опрос детей, учителей и родителей. Мы над этим проектом очень долго работали, привлекали огромное количество людей. Провели несколько апробаций. И это реально дает понимание того, что в школе детям комфортно и насколько качественно организован образовательный процесс. Это — самое главное.

— Мы в шаге до назначения министром образования и науки Сергея Шкарпета. Которого в последнее время много критиковали как сторонника ценностей Януковича, соратника Дмитрия Табачника. Писали и об обвинениях господина Шкарпета в плагиате. Вы следили за этим общественным обсуждением?

— Начнем с того, что образовательный омбудсмен — вне политики. Заниматься политической деятельностью мне прямо запрещено действующим законодательством. Но, конечно, очень внимательно слежу за этими событиями. Потому что это касается меня непосредственно как образовательного омбудсмена. Моя позиция такая, что назначение министра – это полномочия депутатов Верховной Рады по представлению премьера.

И как Рада решит, кого она назначит — с тем и будем работать. На самом деле, мой жизненный опыт показывает, что бэкграунд, предыдущий опыт человека имеет значение. Но гораздо большее значение имеют конкретные действия на посту.

— И команда, которую приведет новый министр.

— Да. Поэтому здесь, как говорится, «будем посмотреть».

— Расскажите о функционале вашей работы. Как проходит типичный день образовательного омбудсмена?

— Главная составляющая моей работы – ежедневно с юристами проводим обсуждение обращений, которые поступают к образовательному омбудсмену. Это занимает от двух до четырех часов, до половины моего рабочего времени. Мы смотрим обращение, определяем, что делать, какая должна быть реакция. Что надо уточнить, к кому обратиться. Какие документы готовить.

Иногда нужно делать анализ нормативной базы, потому, что бывают очень сложные вопросы, по которым надо проводить настоящие юридические исследования. Это вообще очень насыщенная, интересная работа. Потому что узнаешь много нового, чего раньше или не знал, или, на что раньше не обращал внимания.

— Рассмотрение обращений обсуждено, планы намечены. Что дальше?

— Дальше начинается конкретная работа. Надо звонить, писать письма. Коммуникация, разъяснение — это вообще является основной работой образовательного омбудсмена и службы образовательного омбудсмена. Хотя эта работа в основном не очень заметна, она не на поверхности. Но она является базой, основой того, что мы вообще делаем.

— Донесение к людям общественно важной информации о состоянии дел в образовании – тоже ваша функция? 

— Конечно. Потому что общественная коммуникация, донесение, просветительская работа (особенно правопросветительская) – это вторая и очень важная часть работы. Поскольку защита прав невозможна только руками или возможностями омбудсмена или органов власти. Защита прав вообще, и в образовании — тоже, это общее дело граждан и правозащитных организаций и учреждений.

Мы должны действовать вместе, потому, что я не могу вместо кого-то защитить его права. Но могу достаточно эффективно помочь, использовать возможности, которые дает мне должность, чтобы защитить права в образовании. И есть немало примеров, когда мы действуем совместно с педагогами, и удается существенно повлиять на ситуацию.

— Например?

— Например, этой зимой, еще до карантина, местные органы власти массово отказывались доплачивать высококвалифицированным учителям законную доплату за прохождение сертификации. Там были определенные юридические нюансы, коллизии. Но есть прямая норма закона, которая требовала выплатить 20% доплаты инициативным учителям, потому что сертификация — вполне добровольное дело! И тогда мы очень много коммуницировали.

Я тогда обратился через страницу образовательного омбудсмена к коллегам, учителям, чтобы они сообщали о таких случаях. Они сообщали — и мы соответственно реагировали. Это было и выяснение юридических обстоятельств, и прямая моя коммуникация с руководителями на местах.

Каждый день — минимум 4-5 звонков в области к конкретным людям с конкретными вопросами, извините, почему не выполняете закон? Это была такая небольшая, но достаточно эффективная кампания, которая показала, что во взаимодействии с педагогами, с профсоюзами, пользуясь нашими разъяснениями и публичной поддержкой, можно добиться защиты своих прав. И учителя получили свои законные доплаты.

Кроме того, критически важное для нас направление работы — защита детей от булинга. Это очень нужная составляющая нашей работы.

— И к тому очень конфликтная…

— Да — потому что затрагивает очень сильно. Мы в этом направлении действуем также комплексно. Например, еще в ноябре-декабре провели флеш-моб «Спроси ребенка про булинг».

Мы обратили внимание родителей и учителей на то, что дети очень часто не говорят, что они являются объектами издевательства! Надо задавать правильные вопросы, надо держать глаза и уши открытыми, слушать ребенка, видеть, что с ним происходит… Это была серия публикаций, которая вызвала неплохой отзыв и содержала рекомендации юристов, психологов, школьных администраторов.

Кроме того, опять-таки очень сложно решить вопрос, когда обращаются с конкретным предложением. Даже не с предложением, а с конкретной жалобой, конкретной просьбой о помощи: вот, в конкретной школе конкретный ребенок страдает, так или иначе. И это всегда чрезвычайно сложные ситуации, чрезвычайно сложные случаи. Поскольку приходится выступать в роли медиатора кое-где. Просто чтобы они друг друга услышали.

— Что изменилось в работе образовательного омбудсмена в этом коронавирусном году? 

— Наиболее очевидное следствие — почти вчетверо возросло количество обращений. И эти обращения в основном поступают от учителей и родителей, которые становятся объектом неправомерных действий — прежде всего местной власти.

— А именно?

— Сейчас объясню. Вообще наша законодательная база весьма несовершенна. Имеем огромную кучу лишних постановлений, распоряжений, норм законов, которые уже давно устарели, их надо отменять. Но они пока действуют. Это с одной стороны.

А с другой стороны – нам критически не хватает необходимых нормативных актов, которые нормировали бы образовательный процесс в различных его вариациях и защищали бы права всех участников образовательного процесса, то есть — соискателей образования, педагогов, родителей. Это огромная проблема и, кстати, еще одно направление работы.

Когда начался карантин, все мы оказались в ситуации неопределенности, стало очень очевидным то, что и раньше видели люди, которые разбираются в образовании. Сейчас все это просто достигло каких-то болезненных значений. Например, в первые недели карантина начали выгонять людей на работу — хотя уже было объявлено Кабмином, что на работу мы не ходим, устраиваем там, где это возможно, дистанционное обучение! Где невозможно – объявляем простой, выплачиваем две трети средней заработной платы…

Но на местах что только не делали! Учителей заставляли ездить на работу. Особенно это было заметно и неприятно в первые дни карантина. Когда детей в школе нет, в помещении сразу резко уменьшают подачу тепла, чтобы сэкономить. Зачем учителю было ходить в школу, когда детей там нет, есть риск заразиться по дороге на работу и обратно, а температура в школе — 6-8 градусов тепла? Там холодно. Есть риск просто элементарно простудиться в холодном помещении.

— И что на ваши обращения отвечали на местах?

— Многие администраторы, руководители заведений, руководители органов управления образованием отвечали, что это же никак не определено. Вот мы сейчас людей отправим работать дистанционно — а потом придет проверка и будет меня наказывать. Я говорю, что люди, смотрите, есть постановление Кабмина! А они: да и постановление просто рекомендательного характера. А я хочу приказ!

И вот это желание получить приказ, снять с себя ответственность — оно просто меня иногда угнетало. Ну, нельзя так. Кстати, в этот момент мое сообщение в Фейсбуке — мол, прекратите загонять учителей в пустые холодные школы! — получило очень большой резонанс. Его прочитали более 220 тыс. человек, распространили более 4 тысяч.

К счастью, услышали, и начали делать то, что и надо было делать с самого начала, организовывать дистанционное обучение.

Другая специфика, которая чрезвычайно важна, это то, как детям и родителям вообще жилось и училось во время карантина; каким образом было организовано дистанционное обучение. Тут мы обнаружили огромные проблемы. Чтобы выяснить, какие именно это проблемы, провели опрос, на котором получили 8 тысяч ответов, неплохую выборку.

Нам родители сообщали, школа, проводит ли занятия, общается ли с детьми, задаются ли задачи корректно, в нормальном объеме, а не так, что просто выполнить их невозможно… Дальше обязательно спросили о том, а каким образом задания проверяются, есть ли обратная связь с учителями.

Разные ответы мы получили. Опрос достаточно широко разошелся в медиа.

И там был последний вопрос, который для меня был самым важным. Вопрос был такой: изменилось ли ваше отношение к школе и учителям во время карантина?

— Интересно. И какой был ответ?

— А как, по-вашему, как родители ответили?

— Я думаю, что в целом — изменилось к лучшему. Потому что родители почувствовали, насколько нужно их детям образование.

— На самом деле ответ был контраверсийным: 27% говорили, что их отношение улучшилось, 19% — ответили, что ухудшилось.

И ровно половина сказали, что осталось тем же. И это очень интересный результат, который для меня имеет мировоззренческое значение. Почему он так важен? В учительском сообществе очень сильно распространенное мнение о том, что образование целенаправленно и последовательно травят. Прежде всего, такие плохие люди, как журналист Евгений Кузьменко (улыбается). Что это преднамеренный заговор против образования, и так далее.

Но результаты опроса показывают, что не от журналистов зависит отношение к учителю! Отношение к учителю зависит от самого учителя. Там, где учитель работает нормально, где он ищет способы, даже в сложных ситуациях, найти путь к ребенку; где он не боится общаться, учиться и осваивать новые формы образования, где не боится признать ошибку и извиниться — там все нормально, отношение к учителю улучшается.

Потому что мы получили немало положительных отзывов о том, как классно школы организовали обучение; как учителя собрались, сконцентрировались и помогли детям в этот очень тяжелый период.

Но были и другие ответы. Учитель, в лучшем случае, писал карандашом на листе задания, фотографировал, бросал в вайбер — и считал, что это дистанционное образование.

— И смех, и грех.

— Были и еще более вопиющие случаи. Когда учитель просто демонстративно отказывался работать в дистанционном режиме: мол, а я не умею работать с компьютером, меня этому не учили и вообще это не прописано в моих должностных обязанностях — учить дистанционно… Что тут можно сказать? Людям, которые это говорили, видимо, надо как-то подумать о том, что они там ли работают?

— Ностальгию по недавнему директорскому прошлому чувствуете? Или сейчас новые вызовы, и вам интересно на этой работе?

— Знаете, я считаю, что работал в образовании даже тогда, когда работал в журналистике. Работа журналиста и педагога — очень схожие между собой. Ее можно описать одними и теми же словами, просто и доступно описать сложные вещи.

Знаете, я очень не люблю этих пафосных подпрыгиваний о высокой миссии учителя. Это не высокая миссия, это работа. Работа классная, важная, профессиональная. Работа очень сложная. Но это работа. И когда мы говорим о том, что должен делать учитель, то должна речь идти о профессионализме. Надо выполнять работу качественно, профессионально и структурировано.

Отвечая на вопрос. Конечно, иногда хочется вернуться в школу. Особенно тогда, когда приходят обращения о таких идиотских случаях, на которые ты еще не можешь влиять реально – так, чтобы взять и решить. Тогда думаешь: да, черт побери, сколько же можно!

Но с другой стороны, я понимаю, что эта работа нужна. Причем во всех аспектах, о которых я сказал. Это и реагирование на обращения, и медийная активность (информирование, просвещение).

И еще важный аспект, о котором надо обязательно сказать, это работа над усовершенствованием нормативной базы образования. Проще говоря, если мы видим, что какая-то норма закона, некий приказ, распоряжение, постановление не отвечает требованиям современности, тогда мы вносим предложения, чтобы их менять.

Автор: Евгений Кузьменко

Источник: Цензор.НЕТ

Перевод: BusinessForecast.by (читайте также канал BusinessForecast.by в Яндекс Дзене)

При использовании любых материалов активная индексируемая гиперссылка на сайт BusinessForecast.by обязательна.

Читайте по теме:

Оставить комментарий