Жизнь как литература: украинский код Феликса Штефана

30.10.2018 – Культура – это всегда о человеческих связях, о коммуникации с другим. Истинный взаимный культурный обмен – одна из важнейших целей немецко-украинских писательских встреч «Мост из бумаги», которые состоялись в Украине уже в четвертый раз.

Для куратора проекта Верены Нольте желанным условием при выборе участников является связь немецкого писателя или писательницы с Украиной, или хотя бы интерес к ней.

Именно поэтому в Мариуполь на «Мост из бумаги 2018» был приглашен журналист и редактор ежедневного (!) литературного приложения к газете «Зюддойче Цайтунг» Феликс Штефан, семейная история которого уже является хорошим примером культурной диффузии. Собственно, его роман «Слава и его женщины. Неверная жизнь моего дедушки» является автобиографическим, а дедушка этот оказался евреем из украинского Ужгорода.

О воссоединении семьи, украинском опыте и редакторской работе мы поговорили с Феликсом в Мариуполе во время четвертой немецко-украинской встречи писателей «Мост из бумаги».

Читайте также: Французский писатель Оливье Бурдо: Человек никогда не живет так полно, как между двумя драмами

Писатель Любко Дереш: Человечеству бы не помешало стать более интровертным, вести интроспекцию, чтобы лучше понимать себя

Томаш Седлачек: «Экономика – новая религия людей, которые думают, что ни во что не верят»

С чего началась твоя история с обретением украинской семьи?

Когда моей маме было 15, она обнаружила, что мужчина, который до сих пор выдавал себя за ее папу, на самом деле ее отцом не является. Имея какие-то смутные подозрения, она нашла свое свидетельство о рождении и увидела там надпись «удочерена».

Однако всю свою дальнейшую жизнь она была занята другим: выпускные экзамены, брак (она очень рано стала мамой), строительство дома. Когда ей было примерно 50 и дети уже жили отдельно, у нее появилось немного времени подумать о том, кто же собственно ее отец. Так она узнала, что он украинец по имени Вячеслав Фальбуш, который также является евреем. Тогда мы попытались его отыскать. Это оказалось чрезвычайно просто.

А из-за того что я и до этого пытался писать книжки про то и се, но никогда не имел настоящей темы, то был очень благодарен, что такой настоящий материал, конкретная, интересная история попала мне в руки. Поэтому я решил, что с радостью напишу об этом, с самого начала делал заметки, начал записывать, как развиваются события.

Наладив контакты, мы впервые поехали в Ужгород машиной в июле 2015 года. Здесь познакомились с семьей Славы Фальбуша, который, к сожалению, умер от инфаркта в 1990 году в возрасте 56 лет, но оставил после себя большую семью. У него есть вдова Ольга, дочь Люда, сын Александр. Люда тоже имеет двоих детей – Катю и Костю, которые мне приходятся соответственно двоюродными сестрой и братом. Вот так неожиданно, за мгновение у нас появилась большая украинская семья, которая приняла нас очень искренне и сердечно. Это было очень трогательно.

А знал ли ты что-либо об Украине перед тем, как случилась вся эта история? Что в целом знает рядовой немец об Украине?

В Германии живет много мигрантов из республик бывшего Советского Союза, в частности из России. Это большое меньшинство, большое русскоязычное меньшинство. А так, прежде всего, знают о России и о Советском Союзе, конечно. Для меня Украина тоже не была страной, о которой я много думал.

Я всегда больше интересовался Францией, США, Великобританией или Китаем, ориентировался на эти страны. И когда в 2014 году все завертелось, я был просто поражен, насколько Украина стремительно ворвалась в мою жизнь, с одной стороны в личном плане, но также и в политическом, потому что Революция на Майдане и война на Донбассе стали, конечно, также и в Германии крупными темами, которые в течение длительного времени ежедневно обсуждались в вечерних новостях.

Как эта история повлияла на твою идентичность? Важна ли для тебя национальность как таковая?

Да. Сначала я думал, что эта история, прежде всего, важна для моей мамы. То, что ее отец украинский еврей, конечно, повлияло на ее самовосприятие. Ее воспитывали атеисткой, что было вполне типичным для восточногерманского коммунизма. В Польше было много католиков, однако в Восточной Германии провели основательную дехристианизацию.

Когда моя мама впервые встретилась со своей украинской семьей, она сразу почувствовала себя, как дома, действительно очень по-домашнему. У нее было такое ощущение, будто проснулись конкретные воспоминания из детства, хотя она их иметь не могла. Это все выглядело немного магически и, конечно, имело для нее большое значение.

Тогда она начала много читать об Украине, книги о Львове и Галичине, романы Йозефа Рота. Сейчас она уже эксперт в этой теме и, видимо, может дискутировать с любым профессором. А поскольку часть семьи живет в Израиле, она уехала туда, познакомилась там со своим братом и, само собой, начала вникать еще и в иудаизм. Время от времени мама пробует приобщиться к еврейской общине в Берлине, к которой относятся многие эмигранты из бывшего СССР.

Чем дольше это все длится, тем больше я замечаю, что эта история, конечно, задевает и меня, даже если мне и трудно объяснить, как именно. Я не могу это точно сформулировать. Но то, что у меня появилась новая семья, которая, конечно, является частью меня, что я имею с ней связь, это все, понятное дело, меняет самовосприятие. О маме я написал в книге что «она стала немного меньше немкой и немного больше полуукраинкой, которая выросла в Германии». Что, конечно, много чего меняет.

Кроме того, вопрос о собственной еврейской идентичности никогда не решаешь сам. Для антисемитов достаточно еврейского дедушки, тогда они определяют человека как еврея. Согласно национал-социалистическим лексиконам я бы был теперь на четверть евреем. Поэтому это, разумеется, что-то меняет. Однако это все еще очень неоднозначно.

Итак, ты сначала дважды побывал в Ужгороде, потом в Львове, Киеве, а теперь в Мариуполе. Чувствуешь ли различия между этими городами?

За такой короткий промежуток времени трудно сказать. У меня была проблема, что я так мало знал эту страну и ее историю, что с моей стороны было почти наглостью писать о ней книгу. Ибо кто же я такой? У нас есть прекрасный специалист по истории Восточной Европы Карл Шльогель. Когда я только начинал писать книгу, то послал ему электронное письмо с просьбой ответить на несколько вопросов. В ответ, он спросил: какие же у Вас вопросы? И тут я понял: я не знаю, я не мог задать ему ни одного конкретного вопроса. Таким наивным я был.

Тогда я начал читать Карла Шльогеля, «Кровавые земли» Тимоти Снайдера и подобные вещи. Чем больше я читал, тем больше осознавал, как мало я об этом знаю. Поэтому дальше я прибегнул к такому приему с рассказчиком от первого лица, который сам ничего не знает. Так я сделал этот недостаток художественным принципом романа.

Значит, теперь у нас есть рассказчик от первого лица, очень западный, очень поверхностный, очень нарциссический, который много размышляет о себе и своих проблемах, которые по сравнению с проблемами украинцев просто смешны. И он оказывается в этом мире, в этой стране, что находится в состоянии войны, находится за пределами этого «евросоюзного» острова изобилия, в котором царит вполне конкретная бедность. В такой конфронтации я смог очень хорошо рассказать об этом персонаже. Его невежество превратилось в хорошее художественное средство.

Теперь у тебя уже есть личный украинский опыт. Что он для тебя значит?

Я считаю большим подарком то, что я узнал об этой замечательной стране. Люди, с которыми я познакомился, ландшафты, города, я бы, наверное, никогда этого всего и не увидел. Это очень мотивирует и обогащает.

Что стало для тебя самой большой неожиданностью в Украине?

Трудно сказать, потому что у меня практически не было ожиданий. К тому же я однажды был в Восточной Европе, это была туристическая поездка из Стамбула через Софию, Бухарест, а дальше на север в балтийские страны, Вильнюс и Ригу. Это была Восточная Европа, которую я знал. Поэтому я уже имел некоторые представления о городах бывшего СССР.

Кроме того, я вырос в Восточном Берлине, много советского было мне знакомым еще оттуда. В то же время я заметил, насколько колоссальными были размеры этой империи. Был один момент, который также упоминается в книге, когда я где-то на окраине Ужгорода нашел дом такой же конструкции, как были у нас в ГДР. Такие дома стоят до сих пор. Тогда я понял, насколько это большая страна, в которой были такие же стандарты, такие же проекты, такие же образцы. Это то, чем отличается империя.

И это было неожиданно. И вообще вся эта история и есть самая большая неожиданность. Все это стало невероятным сюрпризом, буквально каждый шаг. Просто привыкаешь к постоянным неожиданностям.

Ты работаешь редактором литературного приложения газеты «Зюддойче Цайтунг». Он выходит каждый день?

Да. Ежедневно печатаются 4 относительно большие газетные страницы о музыке, театре, литературе. Ежедневная страница о литературе выходит в бумажной и электронной форме. Это полноценная ежедневная газета, которая имеет примерно 400-500 тыс. подписчиков и читателей. Там есть статьи о спорте, экономике, политике и культуре. Я занимаюсь литературной страницей, которая выходит каждый день. Выпуск среди недели стоит 2,90 евро. Это относительно дорого. Подписка стоит примерно 65 евро в месяц, за год выходит около 800 евро.

В газете есть реклама, но ее все меньше. Ранее она занимала значительно больше места. Большие бюджеты на рекламу теперь выделяются для Facebook и Google. Сегодня, главным нашим финансовым источником является читатель.

Это впечатляет. Особенно количество постоянных читателей. Как считаешь, что читатель получает от таких литературных изданий? Как вообще это работает в Германии: спрос формирует предложение или наоборот?

Это философский вопрос, который постоянно ставится в редакции. И каждый раз решение принимается заново. Когда основали эту газету, то решили придать культурному приложению достаточно большее значение и расположить его в начале. Оно следует сразу за политикой, перед экономикой. И читатели привыкли к его постоянному присутствию, они полюбили его. Когда допускаешь ошибку или не пишешь о том, что они ожидали, сталкиваешься с большим протестом. Читатели очень внимательны.

В то же время другой шеф-редактор, работающий над онлайн-версией «Зюддойче Цайтунг», аргументирует все совершенно наоборот. Он говорит: если мы выставляем на страницу текст о литературе, то его мало кто читает. Поэтому мы делаем меньше текстов о литературе. Но с издания «Цайт Онлайн», где я тоже когда-то работал и которое теперь является нашим конкурентом, я знаю также, что с самого начала они взяли за правило выставлять на сайте, по крайней мере, три текста о культуре ежедневно. Тогда они хорошо воспринимаются, потому, что развивают собственную публику.

Люди, которые этим интересуются, знают, что там они найдут такой материал и заходят на страницу. Эту дискуссию мы часто ведем в своем кругу.

У меня есть твердое убеждение, что если тексты о культуре присутствуют постоянно, есть перманентное сопровождение культурных дебатов, то люди постепенно в это втягиваются и хотят большего.

В Германии имеется постоянный мощный запрос на собственный литературный (читай культурный) продукт. А как насчет запроса на продвижение национальной литературы? 

Все очень просто. Во-первых, литературы никогда не бывает достаточно. Принципиально поддерживать каждого, кто садится и принимается писать роман или стихи, ибо тот голос и ту перспективу, которую он предлагает, вначале всегда достойны внимания, даже если потом они кому-то не нравятся.

Думаю, это хорошо, что существует литература. А когда она еще и переступает национальные границы, то создает дополнительный канал, по которому можно узнать о мире нечто новое. Если я хочу что-то узнать об Украине, то я могу загуглить или почитать новости. Или я могу прочитать украинский роман и таким образом наладить связь с человеком, с его космосом.

В то же время есть такие произведения, читая которые чувствуешь, что там действительно вложена душа страны. Например, «Мертвые души» Гоголя, произведения Шевченко, или Жадана. Так литература открывает доступ к стране, к культуре, по-другому не получишь. Здесь не может быть эрзаца.

Есть ли сегодня в мире спрос на немецкую литературу?

Выделяются большие средства на перевод и реализацию книг. Есть Гете-институт, международная сеть культурных институций, которая приглашает авторов, представляет их в других странах и контактирует с переводчиками и издательствами.

На прошлой неделе я читал доклад на форуме переводчиков, который ежегодно проходит в Берлине. В Берлин приглашают 50 переводчиков со всего мира. Для них организуют недельную программу: литературные критики читают лекции про современную немецкую литературу, они посещают издательства, чтение интересных современных писателей, могут ознакомиться с текстами и потом что-то перевести или нет.

В этом смысле есть очень много структур, которые способствуют экспорту немецкой литературы. Однако я думаю, что когда-то она была интереснее. Или скажем так: сегодня немецкая литература сталкивается с трудностями, потому что в Европе ее считают скорее скучной. У немецкой литературы такая репутация, будто сейчас в ней практически ничего не происходит. Эта мысль немного несправедлива, и когда уже имеешь такую репутацию, то от нее трудно избавиться, хотя я думаю, что сейчас появляется очень много интересных романов. Их несколько недооценивают. И, наверное, эту ситуацию можно исправить.

Перевод с немецкого Натальи Шимон.

Авторы: переводчица Наталья Шимон, Ирина Рыбко.

Источник: LB.ua

Перевод: BusinessForecast.by

При использовании любых материалов активная индексируемая гиперссылка на сайт BusinessForecast.by обязательна.

Читайте по теме:

Оставить комментарий